Неточные совпадения
Дитяти маменька расчёсывать
головкуКупила частый Гребешок.
— Няня! Не видишь, что
ребенок выбежал на солнышко! Уведи его в холодок; напечет ему
головку — будет болеть, тошно сделается, кушать не станет. Он этак у тебя в овраг уйдет!
И ручонки сложило бедное
дитя накрест, и
головку повесило…
Ребенок замолк, облокотился на его колена, и, подперши ручкой щеку, поднял
головку и задумчиво, как
дети иногда задумываются, пристально на него смотрит.
Чрез десять минут князь сидел подле Настасьи Филипповны, не отрываясь смотрел на нее и гладил ее по
головке и по лицу обеими руками, как малое
дитя.
Он ничего не говорил, но пристально вслушивался в ее порывистый, восторженный и бессвязный лепет, вряд ли понимал что-нибудь, но тихо улыбался, и чуть только ему казалось, что она начинала опять тосковать или плакать, упрекать или жаловаться, тотчас же начинал ее опять гладить по
головке и нежно водить руками по ее щекам, утешая и уговаривая ее как
ребенка.
Дуня, как все
дети, с большой охотой, даже с самодовольством принялась за ученье, но скоро соскучилась, охота у ней отпала, и никак не могла она отличить буки от веди. Сидевшая рядом Анисья Терентьевна сильно хмурилась. Так и подмывало ее прикрикнуть на
ребенка по-своему, рассказать ей про турлы-мурлы, да не посмела. А Марко Данилыч, видя, что мысли у дочки вразброд пошли, отодвинул азбуку и, ласково погладив Дуню по
головке, сказал...
Девочки, глядя на братишку, тоже прыгали, хохотали и лепетали о пряниках, хоть вкусу в них никогда и не знавали. Старшие
дети, услыхав о пряниках, тоже стали друг на дружку веселенько поглядывать и посмеиваться… Даже дикий Максимушка перестал реветь и поднял из-под грязных тряпок белокурую свою
головку… Пряники! Да это такое счастье нищим, голодным
детям, какого они и во сне не видывали…
Показалась
головка, все тело роженицы стало судорожно сводиться в отчаянных усилиях вытолкнуть из себя
ребенка;
ребенок, наконец, вышел; он вышел с громадною кровяною опухолью на левой стороне затылка, с изуродованным, длинным черепом.
Вместо этой кровавой операции, страшной для близких больного, требующей хлороформа и ассистирования нескольких врачей, О’Двайер предложил свой способ, который заключается в следующем: оператор вводит в рот
ребенка левый указательный палец и захватывает им надгортанный хрящ, а правою рукою посредством особого инструмента вводит по этому пальцу в гортань
ребенка металлическую трубочку с утолщенной
головкой.
Она никого из нас, то есть из
детей, не поцеловала, но долго разглядывала, погладила по
головке, мне с сестрицей дала поцеловать руку и сказала...
— А главное, — продолжал Дрозд с лицемерным сожалением, — главное, что есть же на свете такие отчаянные сорванцы, неслухи и негодяи, которые в вашем положении, никого не спрашивая и не предупреждая, убегают из лагеря самовольно, пробудут у портного полчаса-час и опрометью бегут назад, в лагерь. Конечно, умные, примерные
дети таких противозаконных вещей не делают. Сами подумайте: самовольная отлучка — это же пахнет дисциплинарным преступлением, за это по
головке в армии не гладят.
Ребенка ставят у тополя и кладут яблоко на его
головку.
Вскоре после этого разговора госпожа Мечникова вышла у своей квартиры из извозчичьей кареты и повела на черную, облитую зловонными помоями лестницу молодое семнадцатилетнее
дитя в легком беленьком платьице и с гладко причесанной русой
головкой.
—
Дети — большое счастие в жизни! — сказал Крупов. — Особенно нашему брату, старику, как-то отрадно ласкать кудрявые
головки их и смотреть в эти светлые глазенки. Право, не так грубеешь, не так падаешь в ячность, глядя на эту молодую травку. Но, скажу вам откровенно, я не жалею, что у меня своих
детей нет… да и на что? Вот дал же бог мне внучка, состареюсь, пойду к нему в няни.
Графиня с усилием улыбнулась и погладила
ребенка по курчавой
головке.
Эта угроза заставила подняться черноволосую
головку с заспанными красивыми глазами. Груздев вынул
ребенка из экипажа, как перышко, и на руках понес в сарайную. Топанье лошадиных ног и усталое позвякиванье колокольчиков заставило выглянуть из кухни Домнушку и кучера Семку.
Марья Дмитриевна, в сущности, не много больше мужа занималась Лизой, хотя она и хвасталась перед Лаврецким, что одна воспитала
детей своих: она одевала ее, как куколку, при гостях гладила ее по
головке и называла в глаза умницей и душкой — и только: ленивую барыню утомляла всякая постоянная забота.
У
детей с утра до вечера
головки болят; днем в хорошую погоду они на воздухе, в саду, но в дождь приюта найти не могут.
Подозеров крепко сжал бледную ручку
ребенка и, поцеловав ее, остался наклоненным к нежной
головке Веры.
—
Дитя мое, — спросил я, с ужасом глядя в ее светлые глаза, — когда вы успели нафаршировать вашу бедную
головку этой ужасной житейской мудростью? Допустим, что вы шутите со мной, но где вы научились так старчески грубо шутить?.. Где? Когда?
И тут же, недалеко от мертвой матери, двое маленьких
детей, кудрявых и толстощеких, прикрытых старым платьем, спят, скорчившись и прижавшись друг к другу белокурыми
головками.
Из всех
детей на дворе, кроме Ильи, Яков дружился только с семилетней Машкой, дочерью сапожника Перфишки, чумазой тоненькой девчоночкой, — её маленькая
головка, осыпанная тёмными кудрями, с утра до вечера торчала на дворе.
— Не плачь,
дитя мое, не плачь, — гладя дрожавшими руками белобрысенькую
головку девочки, шептала Елена Дмитриевна, расставаясь с нею, — не на век расходимся, я же остаюсь в приюте, только передаю вас средней наставнице.
Действительно «все» было готово очень быстро. Машинка для стрижки с удивительной быстротой заработала вокруг Луниной
головки, и из-под нее посыпались жиденькие косицы светлых и мягких, как лен, волос. Вскоре голова девочки, лишенная растительности, стала похожа на гладкий шарик, и еще рельефнее выступили теперь среди загорелого личика
ребенка серьезные голубые, не по-детски задумчивые глаза.
— Прелестное
дитя! Очаровательный
ребенок, чернокудрая принцесса! Сказочная царевна! Прелесть! — слышится изо всех углов барской гостиной. И от всех этих похвал кружится темная
головка, и недетская самоуверенность, самодовольное тщеславие затопляют до краев юную душу.
Шестнадцатилетний Костя, еще совсем
ребенок, был неутешен гораздо долее, а заметив к тому же в отношениях к нему своей подруги детства непонятную для него натянутость и сдержанность, долго ломал свою юную
головку над разрешением причин этого.
Ханов ничего не слыхал. Он хотел бежать со сцены и уже повернулся, но перед его глазами встал сырой, холодный, с коричневыми, мохнатыми от плесени пятнами по стенам номер, кроватка
детей и две белокурые
головки.
Елизавета Алексеевна стала решать вместе с нею. Они занимались около часу. Елизавета Алексеевна объясняла, сдвинув брови, серьезная и внимательная, с матово-бледным лицом, в котором, казалось, не было ни кровинки. Она была дочерью прядильщицы. Когда Елизавета Алексеевна была
ребенком, мать, уходя на работу, поила ее настоем маковых
головок, чтоб не плакала; их было шестеро
детей, все они перемерли и выжила одна Елизавета Алексеевна.
Она упала на снег, не выпуская из рук своего заснувшего
ребенка. Последний проснулся от падения, высвободил свою
головку и, увидав свою мать лежавшею, пронзительно закричал.
Пусть у меня родятся
дети, пусть и мою размышляющую
головку в назначенный час раздавит неразмышляющая нога — я покорно принимаю все это.
Княжич подносил к огню то цепь золотую с медвежьими
головками или чешуйчатый золотой пояс, то жуковины (перстни) яхонтовые и изумрудные, то крестики, монисты, запястья, запонки драгоценные; любовался ими, надевал ожерелья себе на шею и спрашивал дьяка, идут ли они к нему; брал зерна бурмицкие и лалы в горсть, пускал их, будто дождь, сквозь пальцы, тешился их игрою, как настоящее
дитя, — и вдруг, послышав голос в ближней комнате, бросил все кое-как в ларец.
— Гуль-Гуль, голубушка, родная моя, опомнись! — утешала я девочку, гладя ее черную
головку, прильнувшую к моей груди. — Зачем же плакать, Гуль-Гуль, если ты счастлива? Зачем же плакать,
дитя! Не плакать, а радоваться надо.
Я вскочил… Сердце мое сильно билось. Я хотел спуститься с террасы, но на нее уже входила стройная молодая женщина с такими же, как у
ребенка, тонкими чертами лица и большими глазами. На ней было надето белое вышитое платье, ее изящная
головка скрывалась под легкой итальянской широкополой шляпой.
Она кормила девочку, глядя сквозь стеклянную плёнку слёз в угол, не замечая, что
ребёнку неудобно сосать её грудь, горизонтально торчавший сосок выскальзывал из его губ,
ребёнок, хныкая, чмокал воздух и вращал
головкой.
Помню я другой разговор «у забора». На этот раз Раиса привела с собою свою глухонемую сестричку. Это был хорошенький
ребенок с огромными, удивленными глазами и целой громадой черных тусклых волос на маленькой
головке (у Раисы волосы были тоже черные — и тоже без блеска). Латкин был уже поражен параличом.
Павел хотел было отказаться, но ему жаль стало сестры, и он снова сел на прежнее место. Через несколько минут в комнату вошел с нянькой старший сын Лизаветы Васильевны. Он, ни слова не говоря и только поглядывая искоса на незнакомое ему лицо Павла, подошел к матери и положил к ней
головку на колени. Лизавета Васильевна взяла его к себе на руки и начала целовать. Павел любовался племянником и, кажется, забыл неприятное впечатление, произведенное на него зятем:
ребенок был действительно хорош собою.
— Эка девчонка-то у меня баловливая какая, бабушка, — вымолвил мужик, целуя
ребенка. — Эка озорливая девчонка-то, — продолжал он, гладя ее по
головке. — Сядь-ка ты сюда, плут-девка, сядь-ка поближе к своему дядьке-то да поешь… ну, а Ванюшка где?..
— Спи, обожаемое
дитя мое, спи! Пусть золотые детские сны витают вокруг твоей светлокудрой
головки!
Ребенок плачет. Он давно уже осип и изнемог от плача, но все еще кричит, и неизвестно, когда он уймется. А Варьке хочется спать. Глаза ее слипаются, голову тянет вниз, шея болит. Она не может шевельнуть ни веками, ни губами, и ей кажется, что лицо ее высохло и одеревенело, что голова стала маленькой, как булавочная
головка.
Страдания Байцурова, как себе можно представить, были ужасны: его
дитя представлялось ему отсюда беззащитной в самой леденящей кровь обстановке: она трепеталась перед ним в тороках на крупе коня, простирая свои слабые ручонки к нему, к отцу своему, в котором ее детская
головка видела всегда идеал всякой справедливости и мощи; он слышал ее стоны, подхватываемые и раздираемые в клочки буйным осенним ветром; он видел ее брошенную в позорную постель, и возле ее бледного, заплаканного личика сверкали в глаза старику седые, щетинистые брови багрового Плодомасова.
Другая сестра, Соня, девочка шести лет, с кудрявой
головкой и с цветом лица, какой бывает только у очень здоровых
детей, у дорогих кукол и на бонбоньерках, играет в лото ради процесса игры.
Елка ослепляла его своей красотой и крикливым, наглым блеском бесчисленных свечей, но она была чуждой ему, враждебной, как и столпившиеся вокруг нее чистенькие, красивые
дети, и ему хотелось толкнуть ее так, чтобы она повалилась на эти светлые
головки.
— Ты здесь, моя деточка? А мы с князем искали тебя повсюду. И нежная отцовская рука легла на золотистую
головку слепого
ребенка.
Юрику не пришлось докончить своей фразы. Дверь с шумом отворилась, и в комнату вошли
дети: Сережа, Бобка и Мая с Митькой во главе. На руках Митьки билось и трепетало маленькое окровавленное тельце попугая со свернутой набок и бессильно повисшей хохлатой
головкой.